dammermaid

Подошла Василиса поближе к Кощею Бессмертному, со словами добрыми да лаской, выспрашивает то-другое, ненароком правду выведывая:
— Силен ты и могуч, Кощеюшка, называют тебя бессмертным. Да можно ли тебя сразить?
Разомлел Кощей, льстивые речи слушая, да и заговорил:
— Можно убить меня, коль добраться до моей души. А спрятана она на острове Буяне; там стоит дуб, под дубом сундук, в сундуке заяц, в зайце утка, в утке яйцо, в яйце моя душа.
- А где ж тот остров, Кощеюшка? - спросила Василиса, ласково поглаживая безволосый череп чародея.
Кощей посерьезнел, аккуратно убрал ее нежную руку со лба и ответил:
- Остров Буян находится внутри меня.
Василиса недоуменно уставилась на Кощея.
- Я тебя туда уже пустил, - с улыбкой пояснил он.
Увы, Василисы хватило только на первые два уровня защиты. Местоположение сундука она худо-бедно определила, а вот подбор ключей завалила полностью. Вздохнув, Кощей дезинтегрировал царевну и отправился искать новую претендентку.
Елена оказалась умнее, хотя воспользоваться опытом предшественницы по гордости своей не сумела. Тем не менее, сундук она отыскала быстрее - хватило ума не торить путь через желудок - и по прошествии некоторого времени взломала его защиту. Заяц выскочил из-под крышки, больно пнул красотку и безвозвратно сбежал в леса, отчего Кощей стал вспыльчив и крайне дурен характером. Проспавшись после очередного попоища, он заметил, что Елена куда-то пропала, и угрюмо потопал за давно взятой на примету царевной Марьей.
Марья мастерски изловила зайца, за что Кощей на радостях заочно объявил ее любимой женой. Охотничье мастерство пригодилось ей и в деле поимки утки, решившей повторить подвиг предшественника. В самый последний момент яйцо выпало из вспотевших от волнения рук и закатилось куда-то в подземное царство.
Кощей бушевал с неделю, после чего ни от Марьи, ни от окружавших замок Кощея лесов не осталось и следа.
Прошло какое-то время, и чародей, бормоча под нос проклятия, устремился в ближайшее из тридевяти государств на поиски новой царевны. Ведь ему хотелось найти свою душу сильнее, чем любой из этих красавиц.
Что ж, у него впереди была целая вечность, чтоб отыскать...

У вас времени гораздо меньше, так пусть везения будет больше.

Мысль дня: Высшая степень отравления - превратить свою жертву в яд.

Вместо того, чтобы встать по звонку будильника, я вижу сон про то, как встаю и выключаю его, а затем возвращаюсь в постель. Со мной происходит немало событий, я выполняю много разных нужных и полезных дел - но все это имеет место в воображении, в то время как реальность заключается в том, что я большую часть времени провожу в пределах своего жилища. Это похоже на то, как люди галлюцинируют в условиях отсутствия внешних раздражителей - света, звука и так далее - мозг нуждается в интересностях и продуцирует их сам, если нет притока извне. Что ж, недолго осталось.
К тому же он пребывает в восхищении от очень простых вещей, таких, как прогулки. На город снизошла первая порция весны: всюду туманная дымка и лужи, а в них отражается голубое небо. Идешь и восхищаешься. Думаешь, а ведь ты живешь в чьем-то будущем, киберпанке, антиутопии, этаком science non-fiction'e - и написано все это так, как не напишет никто. Надо просто уметь читать.
А иногда надо брать в руки перо.
Мне нравится, как я пишу.

У меня очень быстро заканчиваются часы, а недели тянутся невероятно долго. Дни болтаются где-то посередине. По-моему, это неплохо - обратная ситуация с затянутыми часами и пугающе быстро кончающимися неделями и месяцами бывает при адовой скуке.
Вчера во сне была предводительницей конной орды степных кочевников и водила их в набеги по зеленому полю, покрытому гексагональной сеткой. У меня был шикарный прикид и рубиновая заколка в волосах, которой можно было воистину закалывать. Когда меня взяли в плен, камера перешла в режим от третьего лица и продемонстрировала, как вышедший из-под моего контроля татаро-монгольский персонаж с улюлюканьем отрубил этой самой заколкой хобот ближайшему боевому слону и на своих двоих удрал в степь. Потом во сне возникла энциклопедическая статья, в которой рассказывалось об этой воительнице и о том, что еще через некоторое время удачных набегов ее вновь пленили и ей пришлось покончить с собой при помощи все той же заколки. Вовремя я ее покинула все-таки.
Потом был темный город. Мне довольно часто снится этот город - нагромождение гротескно огромных зданий реального мира, торчащих под странными углами из улиц, которые никогда не бывают освещены фонарями или ярким солнцем. Там почти всегда одно и то же время суток - то, которое наступает после заката и длится до наступления темноты. Я думаю, можно было бы даже составить его карту. Вписать в нее полуразрушенный ураганом институт, в чьем фундаменте гнездится Инквизиция, здание университета с заныканным на пятый этаж фальшивым трупом, пустырь за стадионом, по которому бесцельно скитаются бомжи, ну и, конечно, громадный Дом, откуда можно выйти через зеркало, а можно и улететь. Правда, на карте будет совсем другое место - формы сна хрупки, их почти невозможно расправить на бумаге.
Сон похож на паутину, которую наплели внутри черепа какие-то ползучие твари, чтобы затем скрыться где-нибудь в темноте, зажав в лапах ловчую сеть. Его толком оттуда не вытащишь - мнется, комкается и никогда не отлипает от тебя полностью. Ты его неожиданно вспоминаешь, видя отражение темного города на залитой светом улице - или же наяву ощущая то, что, как ты знаешь, теперь поселится в искривленных улочках твоих снов.
Мне от него ничего не надо - ни знаний, ни ощущений. Мы просто живем рядом, периодически наведываясь друг к другу в гости. И вместе нам бывает интересно.

Кстати, позавчера мне снился мой злой близнец. Она выглядела, как глуповатая готичка третьего разряда, и почему-то не стала со мной разговаривать. Ну и ладно. Очень надо.

Фейерверки на улице. Громкие, красивые, почти профессиональные - наверное, семейство завтра тоже будет их запускать, так, чтоб летело выше деревьев, и лаяли все окрестные собаки, и в ответ летели искры по всему околотку.
А самый красивый фейерверк сегодня ночью был у меня в голове. Звезды невыразимого синего цвета, столбы огня, растекающиеся по небу всеми красками северного сияния, цвета глубокой зелени, малинового заката, даже кофе с молоком. И у нас был диван напротив огромного окна, за которым плавилась ночь. Зазвонил будильник, но я выключила его и погрузилась обратно в сон с мыслью "Надо досмотреть". Склад петард и ракет в бревенчатой избушке взорвался, крышу напрочь снесло снопами пламени, никого не было внутри, иначе бы его просто унесло высоко в небо. Визжали машины, обожженные искрами, глубокий хрустящий снег блестел под светом фонарей и фейерверков.
Все плохое сгорело. Все сгорело, и поэтому я не помню, что мне снилось до этого.
И хорошо, что не помню.

Это был хороший год.

Небо - оно нынче куда больше напоминает незыблемую хрустальную сферу, чем во времена всяких древних черепахо- и слонолюбов. Оно устроено даже проще, чем висящий в пустоте не без титанической поддержки свод. Оно имеет высоту 11 тысяч метров и всегда находится за бортом. Его минус 50 градусов совершенно не небесны, потому как вполне тривиальны на родине человека в мыльном пузыре, и оставляют на стекле иллюминатора совершенно банальные ледяные узоры, каких немало и в менее экстремальных зонах Земли. В небе вкусно кормят. В небе, очевидно, людей часто тошнит. Из неба можно притаскивать домой бумажные чехлы для сахара и пакетики с логотипами.
Иногда небо дырявят какие-то люди, живущие между строк новостных текстов, и занимаются там непонятными вещами. Например, благодаря им в небе летает очень много маленьких железных штук, выполняющих разные полезные функции. Вот сейчас из-за радужной стенки мыльного пузыря было видно одну такую штуку, неторопливо протаптывавшую тропинку среди звезд с таким видом, будто она имеет если не те же права на небо, что и они, то, по крайней мере, сравнимые с правами комет и метеоров.
Но и металлические, и газовые, и каменные огни оттесняются и гаснут - небо прокопчено бесчисленными дымами чьего-то дыхания. Бессмысленного и не очень. Дыхания людей, фабрик и машин, растекающегося по гладкой небесной сфере, подсвеченного электрическими морями городов.
Человек в мыльном пузыре смотрел на небо, крошащее на людей и голубей кусочки ледяного свинца, и думал о том, что ему больше не хочется туда летать.

Когда перед глазами мелькают видения того, как ты с размаху всаживаешь ручку в глаз до смерти раздражающему тебя человеку - вот он сидит, совсем рядом, вот она ручка, - мелькают, как реальная картинка с убавленной яркостью - тебе, наверное, надо отдохнуть.
Человек откинулся на спинку сиденья и зевнул. Достаточно недели - пять будничных дней с пятью пятичасовыми ночами - чтоб возникали такие картинки. Но ведь не его вина, что он не высыпается. На мгновение он представил себя - влажный пакет с сахаром, который не высыпается в кружку, сбивается в комки и на вкус отдает чем-то затхлым. Химическая сладость кока-колы во рту, сахарная крошка в глазах, диабетическая наследственность, постоянные уколы вины перед собственным организмом. Он допил содержимое красно-белой бутылки и потрогал языком губы. Если меня кто-нибудь поцелует, мы будем как два муравья, обменявшиеся капелькой молока тли. И я выложу дорожку из рафинадных кубиков до своего дома, чтобы она смогла меня найти. Мы построим с ней муравейник... Мы найдем много острых хвоинок и защитим его частоколом от тех, кому нравится, как хрустит под ногами чей-то дом.
Хорошо быть муравьем - хорошо быть любым из тех, кто ложится на зиму в спячку, но муравей еще и не думает, а иногда так хочется последовать его примеру. Большая часть испытываемых мной эмоций, думал он, с парящей перед лицом улыбкой взирая на очередного клиента, - это всего лишь мысли. Сперва ты получаешь разряд, потом думаешь, что тебе должно быть больно, ведь тебя только что ударило током, и лишь затем чувствуешь боль. Когда ты в последний раз жалел человека делом или словом потому, что тебе казалось, что его стоит пожалеть, а не потому, что чувствовал жалость? У тебя такая кожа, что вместо ран появляются стигматы, и тебе гораздо проще наносить их себе, чем лечить - ведь тебе кажется, что так правильней. Вот как твоя улыбка, висящая на лице, не скрепленная ни единым нервом с той частью мозга, которая отвечает за искренний смех, и вот маленькие золотые проволочки воли, поддерживающие норовящий угрюмо скорчиться рот в состоянии, которое нужно тебе и окружающим. И так оно и должно быть, потому что лишь золотые проволочки удерживают твою руку, постукивающую перьевой - и острой, да, замечательно острой - ручкой по бумагам.
Я - ненастоящий, думал он, одеваясь и щурясь на солнце, пробивающее снопом света запыленное окно гардеробной. Отчего-то намокшие ресницы дробили лучи в крошковатую радугу, ложившуюся пятнами на весь мир. Круги расплывались в глазах, как бензин в паре мелких луж.
Я - человек из пузыря, настоящий только для себя и пожирающей меня болезни. Человек из мыльного пузыря, подумал он, глядя на скользкие радужные разводы, окружившие его. Мне так же легко, как пене. Мне хорошо. Мне спокойно за себя под броней из мыла и выдумки. Разве что-то может навредить несуществующему?
Он вылетел через запыленное окно, такой же прозрачный, как свет. Жаль, что никто не мог этого видеть. Может быть, им было видно такого же, как они, спешащего с утомительной работы к утомительным домашним делам, подумал он, отдаляясь, а может, они видят что-то темное, лежащее на земле, и осколки, и инстинкт или разум велит чувствовать им ужас, а возможно, им все равно, как и ему.
Все равно и спокойно.

С утра был дождь, выворачивавший камни и тащивший их струями по улице, а сейчас стоит туман. Туман всегда одинаков - что утром, розоватый от солнца, что вечером, подсвеченный городскими огнями.
Темно, влажно, пахнет мокрыми листьями. Навевает мысли о всепорождающих и всепоглощающих утробах древних богинь земли. Мысли об искорках света во тьме - темноте осенних ночей, что с каждым днем становится глубже и гуще, уходя все неохотнее и всегда оставаясь рядом. Мысли, больше похожие на смутные образы на границе зрения - о тех, кто не имеет тела, но чувствует пронизывающий холод, проносясь в многомильной пустоте, о том, что живет на границе зрения и грациозно ускользает, стоит только попытаться его рассмотреть, об электрических очагах, к которым льнут духи, истосковавшиеся по домашнему теплу.
Бетон времен Советов, камни замшелых замков, зеркальные стекла и сталь. Им все равно, через что проходить. Это их время. Время холода и темноты, время тепла и света, время рождения, время смерти. Осень приносит плоды и забирает мертвецов.
А мы продолжаем жить, и счастлив тот, с кем рядом есть живое тепло.

Последнее время у меня сидит в голове образ самолета, на крыльях которого сидят, свесив ноги, призраки - кто-то курит, кто-то болтает с соседями, кто-то разглядывает землю далеко внизу. Когда он поднимается особенно высоко, прячась в солнечных лучах, призраки слетают с крыльев и исчезают в небе.
Я не знаю, может быть, это истребитель, уносящий тех, кого убил в бою, а может быть, пассажирский самолет, который совершает последний полет вокруг Земли и под конец тоже исчезает в месте, куда должен был прибыть. А может быть, это "стелс", компьютерный мозг которого приобрел полную независимость, а высокотехнологичное тело - подлинную невидимость, и вместо того, чтобы разрушать, подчиняясь приказам, он решил подвозить до неба души, которым слишком тяжело туда идти.

Я хочу, чтоб под моей кроватью жило племя карликов, для которых мое ежеутреннее пробуждение было чем-то вроде древнего, неукоснительно исполняемого ритуала. Чтобы каждый божий день где-то в шесть утра они начинали долгое и опасное восхождение по ножкам кровати и через полчаса с замиранием сердца взирали на мой спящий лик, а потом брались за работу. Омывали его теплой водой, заводили пробуждающие песнопения, например. Вставляли мне в глаза контактные линзы и называли это "Церемонией открытия очей". Зубы начищали специальной серебряной антибактериальной освященной главным карликом щеточкой. Потом всей толпой, крича "Эй, ухнем", уносили в угол одеяло и натягивали на меня вытканные в волшебной подкроватной стране из паучьего шелка футболки и джинсы. Затем совершали ритуал поения меня кофе и жертвоприношение яичницы или бутербродов, снова чистили зубы, и, если у них все получится хорошо, я не обращу на них свой ежеутренний гнев, которого по идее хватило бы на разрушение двух-трех небольших параллельных миров. Потом они должны потащить меня на простыне к выходу из квартиры и поставить на ноги - работа это сложнейшая, но того стоит. За процессом наблюдают карлики-волшебники, строя на его основе свои ежедневные пророчества и гороскопы.
И какая радость начертана на их маленьких лицах, когда я открываю врата в потусторонний мир и ухожу во всем своей утренней жалкости, чтобы через некоторое время вернуться возрожденным и уже не рушащимся на каждом шагу человеком. Это штука посильнее фаз луны, восхода солнца и смены времен года. Это их заслуга, и они очень рады и приветствуют меня смехом и криками. Кроме того, они уже помыли посуду, полы и вытерли пыль, что тоже делает им много-много чести.
А вечером я опять буду сидеть в своих загадочных вершинах, жуя шоколадку и роняя на бренную землю божественные крошки, которые карлики будут хватать и уносить в свой подкроватный мир, с благодарностью глядя в исходящие благодатью небеса.

И прошел вечер, и настала ночь, и во тьме ночной загорались окна, ибо рассеивал тьму призрачный свет и соперничал яркостью с звездами. И свет тот был таинственен и притягателен, а скрывался за ним мир, что населен незримыми существами, чьи голоса слышны редко, а лица закрыты цветными масками. Всякий, кто войдет в тот мир, не обладая должной силой и верой, остается скованным с ним, и покажутся ему минутами мимолетные часы ночи. Нет там ни пищи, ни питья, жители его бестелесны, и нет в нем вещей, равных земным, лишь подобия их, не больше, чем начертанные на песке. И все же немало достойных мужей и дев окунались в его потаенный свет и возвращались, и несли с собой картины, истории и песнопения этой загадочной страны, где, как говорят, достижима невероятная свобода. А были среди них и те, кто овладел тайнами потустороннего мироздания и, подобно зодчим вселенной, творил этот мир, меняя его зыбкие формы и очертания по своему вкусу и усмотрению. Но даже этим могущественным творцам рано или поздно приходилось покидать свои многоцветные дворцы, ибо нет смертному места за прозрачными вратами того света, пусть даже в нем он - всего лишь безгласная тень, что носит маску.
И наступало утро, и уходили они прочь, чтобы предаться сну и поддержать яствами бренные тела.
Но тот, кто был там, тот, кто плыл по волнам иных морей, всегда несет в себе их воды, и не всегда понимал их мир людей, и не могли они больше дышать его воздухом. Меж двух миров, в вечном сиянии перехода, живут они, скованные и свободные, и не приемлют иной судьбы.

А когда умирают их тела, то души возвращаются на другую сторону - в вечный онлайн.

Обзор североамериканского континента

Народы Мезоамерики додумались строить корабли раньше, чем белые, и к десятому веку запросто ходили в трансатлантические набеги за рабами, наводя ужас на европейцев и жестоко рубясь с викингами на Азорах и Канарах. Естественно, ни о какой конкистадорщине в таких условиях речи и быть не могло. Ацтеки спокойно дожили до наших дней, сделали веру в Уицилопочтли, Тескатлипоку и прочих кровожадных богов одной из самых могучих религий и по-прежнему приносят им жертвы. Правда, они сильно цивилизовались и ввиду этого уже не приносят в жертву военнопленных - это запрещено специальным пунктом Женевской конвенции. Вместо этого они растят клонированных рабов и приносят в жертву именно их. Тысячами.
Инуиты и прочие народности Крайнего Севера Америки и Евразии объединились в циркумполярное государство и правили им железной рукой. Во время самых суровых зим они приходили с севера, ведя с собой стаи дрессированных боевых белых медведей и вытаптывая шипастыми копытами скаковых оленей плодородные поля. Но не так давно Озоновая дыра над Арктикой, порожденная секретным фреоновым оружием американских спецслужб, сильно уменьшила их число и качество жизни. И градиентное знамя с изображением Северного Сияния лишилось прежнего величия. Впрочем, американцам так и не удалось добиться своей цели - захвата северной Канады, так как их танки неизменно увязают в ледяных ловушках, а корабли натыкаются на радиоуправляемые боевые айсберги Циркумполюса.
Что же до Североамериканской Темной Империи, то она страшна, могуча и воюет со всеми сразу, а с кем не воюет - тем поставляет оружие для войн в обмен на нефть. Нефть стране в целом не нужна, потому что у нее вся техника работает на уране - гигантские атомные танки, самолеты с реактором под каждым крылом - но необходима, поскольку сакральна из-за своего цвета и каких-то древних поверий. Правит страной бессмертный Черный Властелин Абама, второй после него - Пророк Тьмы Билггейц, в годы расцвета Империи ведший ужасающие крестовые походы в Антарктиду и возвращавшийся оттуда на кораблях, увешанных шкурами идеологически враждебных пингвинов. Население Темной Империи бесконечно почитает своих властителей и их посланников - могучих генномодифицированных воинов-Супергероев, которые носят форму в цветах Империи (красный, синий, черный), маски и ездят на ядерных Бэтмобилях - вершине технической мысли мрачного государства. Весь мир содрогается от ужаса при звуках боевого клича Супергероев "У вас еще нет демократии?! Тогда мы идем!!!" Есть лишь одно, чего боятся эти воители-фанатики - малочисленные, но отважные инуиты Циркумполюса, ведь у них есть ядовитая печенка белого медведя, единственное вещество, способное отравить Супергероя.
И вот отряды эскимосов на боевых санях, запряженных бронированными лосями, везут баллоны превращенной в газ печенки белого медведя, чтобы распылить ее на позициях Морских Котиков Темной Империи, где, по слухам, присутствует двое или трое Супергероев - ведь недаром консилиум шаманов, использовав Верховный Государственный бубен и стратегические запасы мухоморов, узрел в небе над Гудзоновым Заливом мрачный символ Боевого Корпуса Супергероев - луну с пятном в виде летучей мыши...

Автор унюхивает запах медвежьей печенки, хватается за горло и падает, через его тело в красно-синем плаще переступают меховые сапоги с символикой 5-го Гренландского Батальона, сапогов становится все больше, их топот наполняет коридоры военной базы Бореалис.
Шел 21-ый день марта, по местному календарю - День Тишины. Автор выполз из-под стола, мутными глазами взглянул на звездное знамя на стене, нажал кнопку "отправить в dammermaid" и снова упал. Штаб узнает о вторжении. Смерть Супергероя будет не напрасной.

Я ухожу в оффлайн навстречу полуночи, и дорогу мою выстилают байты, разбитые в искрящуюся пыль под копытами старого коня по кличке Модем. Мой путь далек, но быстр, как щелчок разорванного контакта. Он пролег туда, к горизонту, где одиноко и мрачно высится черная башня, чей покой нарушают только вороны да беспокойные ветра.
Мне хорошо, потому что день прожит полно, и в нем не было места бессмысленному убиению времени, которое не мстит ему за то, что оно делает с нами, а лишь помогает ему в этом черном деле.
Мне хорошо, потому что сон приходит сам, а не призывается мрачными ритуалами с участием овец, забора и наушников в третьем часу ночи.
Мне хорошо настолько, насколько хорошо может быть Властелину Тьмы, который забрался на увенчанную горгульями вершину своей уютной Черной Башни, уселся на обитый плюшем трон из черепов своих врагов, укрылся пледом, на который нашит гобелен с гербами поверженных рыцарей, взял c подноса, услужливо поднесенного немым рабом, чашечку черного, как сердце ночи, кофе, и после проверки его на наличие ядов c удовольствием выпил до дна.
Это просто моя работа. И вовсе не надо стучать в черные, окованные сталью и покрытые шипами врата моей башни c криком о том, что меня вызывает на честный бой очередной рыцарь в сияющих доспехах. Нет, ужасное злодеяние, совершенное неподалеку - вовсе не моих рук дело, хотя я не против, чтоб вы приукрасили им мой и без того безупречный имидж. Нет, на балкон я не выйду - я в домашних тапочках, а они, хоть и с черепами вместо помпонов, мне весьма не к лицу. Во всяком случае, не к тому лицу, которое я, как правило, обращаю к окружающим.
Нет, если вы уговариваете, я с удовольствием. Я улыбнусь, я помогу, я возлюблю ближнего своего и даже зайду в ближайшую цирюльню заказать себе блистающую серебряным светом мифриловую футболку. Но на тапочки и не рассчитывайте. Они умрут со мной и в сей же скорбный час станут белыми.
Да не боись, долго такими они не пробудут.
И долго такими не станут.
Сказать по правде - никогда.

Есть у нашего поколения часть, которая уйдет в будущее.
А есть часть, которая навсегда застрянет в настоящем. И никогда не повзрослеет.
Хорошо бы всю жизнь смотреть мультики, читать комиксы, менять джинсы, потому что из них вырастаешь, но так никогда и не сменить их на черные костюмные брюки.
Идти по улице, беззаботно ржать и поедать мороженое в мороз. Хлюпать трубкой по дну стакана с молочным коктейлем. Забывать сделать очень-очень важные вещи. Не будет ничего важного. Ничего неисправимого. Планов на будущее. Тоски о прошлом. Навсегда пропавшие вещи найдутся за диваном.
И никто, никогда не уйдет.
Куда идти, если в будущем - одна пустота?
Мы останемся. Сперва будем смотреть, как уходите вы, успешные, взрослые, недостижимые. Как ветер сдувает с вас старую кожу, как вы поводите плечами, скидывая липнущие лоскутки. И когда ваши машины скроются за горизонтом, мы останемся одни.
А ведь хорошо было на обочине. Пойдем играть?

В припадке философии появился. В прошлом году. Называется ( Немного ответов на несколько вопросов )