У меня новая жизнь, первичный хаос.
Мебель сдвинута с мест, заплутавшая стремянка стоит посреди того, что в обычном жилье было бы коридором, а тут — ну, извините, и всё коробки, коробки, и
моводой пастушок конкур со мною в роли лошадки. Тут можно было бы возопить и заломить руки, но к чему, когда можно этого не делать?
Стратегия незаламывания рук предполагает где подныривание под тяготы бытия, где уклонение, а где простое упрямство в тональности врёшь-не-возьмёшь. Вот, например, первая, она же единственная, пара в пятницу, в 8.20. Будильник невыносим, за окном стеклянистая тьма, кружка кофе, влитая в организм, позволяет сохранять условную вертикальность, но напор жизни слаб, до головы не доходит — а практическое, а слушать, а говорить, с ужасом понимая иной раз в середине периода, что не помнишь, мама, не помнишь вот ни пся, с чего начал и зачем вообще.
Но в десять ты совершенно свободен и ползёшь на базар.
А на площади перед Сенным, на грязной, слякотной, серой площади, стоят грузовики, стоят фургончики, и у всех откинуты борта, растворены двери, и изо всех глядит счастье. Лучший фон — простой холст, пасмурный день: как торжествуют мандарины, хурмы и тыквенные ломти, как сдержанно, густо теплится красный салатный лук, как сияет белый, как радостна ясная зелень. Южный прекрасный человек, прячущий пальцы в рукава, говорит мне поверх сокровищ:
— Э, девушка, я всё жду, когда ко мне кто подойдёт, а никто не проснулся... Обидно, гранаты, смотрите, какие.
Гранаты, особенно тот, что их соскучившийся продавец выбирает, чтобы показать, душесмутительны: бугристы, лаковы, в коронах... вот срезан тонко бочок, и обнажаются стиснутые в пятичастную звезду яхонты, на которые у меня нет свободных средств.
— Чесноку бы, — малодушно говорю я, жмурясь от красоты.
Два червонца, мешок роскошных сиреневых и жемчужных чесноков — и мне дают на поход ещё головку с пожеланием не болеть.
И яблоки, яблоки в ящиках, яблоки в коробках, яблоки горами и россыпью. Крапчатая золотая грушовка, кулачки семеренок, матовый розовый свет старых крымских, пегий синап, дышащий на влажном холоде таким томительным, таким до глотательного спазма знакомым ароматом, что останавливаешься, дурак, дурак, и говоришь, чтобы дали, да, кладите ещё.
Нет, их можно нести в рюкзаке, чего, я и несу — все три килограмма. Я приношу их домой, в новую жизнь и хаос, выкладываю на блюдо в кухне, стоящей вверх тормашками, ставлю в гранёный стакан пучок укропа, пусть попьёт до завтра, и берусь за фотоаппарат. Батюшкина старая камера, отданная взамен приболевшего моего аппарата, я эту камеру не умею, незнакомый интерфейс, инструкция где-то сгинула, тычусь наугад, не зная что будет, посмотрим.
( Посмотреть. )